Ностальгия по недавнему прошлому вошла в моду и в изобразительном искусстве. Сразу несколько проектов показывают совсем недавно прошедшее, мелькнувшее. Толком не осознанное и не увиденное. В Третьяковской галерее один за другим подводят итоги шестидесятники -- они творили в тиши мастерских, показывались на квартирных выставках, изредка скандалили на открытых. Едва вырвавшись из-под глыб, разлетелись по заграницам. Теперь им за семьдесят лет -- чем не повод для ретроспективы. Не слишком интересной, не совсем осмысленной. Картины на стены -- и получилась выставка.

Жаждущим зрелищ тут делать нечего. Неофициальное искусство стараниями главного национального музея должно остаться в своей резервации. Видимо с тем, чтобы не составлять контраст постоянной экспозиции, где оно представлено более чем бедно, -- главные работы давно разбрелись по более активным зарубежным сокровищницам. Третьяковка пребывает в вечности -- время течет здесь вяло, без акцентов и ударений. Пивоваров, Штейнберг, Плавинский, Васильев, следующая станция -- Целков. Единственный прорыв -- инсталляция Кабакова.

Значение последнего для мирового и отечественного искусства -- усилиями не Третьяковской галереи, но Государственного Эрмитажа и столичной галереи Stella Art Gallery -- осознало правительство Москвы. Потому, несмотря на неспособность московских музеев договариваться с независимыми и потому требовательными партнерами, москвичи увидят выставку Кабакова. Как сообщили в Stella Art Gallery, художник приедет все-таки в Москву, чтобы получить премию 'Соотечественник года' и открыть в галерее свою выставку. Совсем скоро -- в декабре.

Галерея 'Крокин' уже несколько лет ведет проект 'Архивация современности', посвященный в основном 'темным' застойным и перестроечным годам. Прошлое воспринимается в этом проекте дискретным, разрезанным на отрезки. В проект 'Крокина' попадают странные, чудом не сгинувшие архивы в основном тех, кто резко изменил свой творческий путь. Как Семен Файбисович, давно уже расставшийся с живописью ради фотографии. Некоторые галеристы до сих пор об этом жалеют. Но Файбисович тверд в своем намерении. Живопись -- пройденный этап. И хоронить его можно с легким сердцем. Потому и демонстрирует старые работы с видимым удовольствием. Равно как и описывает прошлое в своих книгах. Картины и графика -- много-много личного и ничего общественного.

Но в личной жизни Файбисовича не было ничего такого, что он хотел бы сохранить в тайне. Поделиться с публикой удивительными наблюдениями -- например, тем, что видит человек, сидящей на унитазе, если опустит голову вниз, ему удавалось не всегда. Как и отчего строгому цензору не понравился вид голых ног, трусов и кафеля, Файбисович с удовольствием отписал в сопроводительном тексте к выставке. Со свойственной ему любовью к деталям, к важным для истории нравов подробностям: как покрасили рамы его картин на выставке в далекой черной Африке, как сохли цветы в банках, как стояли на полочке в ванной зубные щетки. Что вижу, то пою. Всеми возможными способами. Другие без шуток не ходят мимо тещиного дома -- а Файбисович и его тщательно запечатлел тушью на бумаге, а затем еще тщательнее сохранил листочек вместе со многими другими. Настоящий человек-архив. Самое странное, что действующий.

Фаина БАЛАХОВСКАЯ,
газета "Время новостей", 11.10.04