Сцена у фонтана

...Наконец
Я слышу речь не мальчика, но мужа
Пушкин

Цветков повзрослел. Вместо графических эпопей в мальчуковом стиле "ручки-ножки-огуречик" и антивоенного арсенала девичьих игрушек он предлагает скульптурную аллегорию с длинной чередой серьезных культурно-исторических и геополитических коннотаций.

Впрочем, сам сюжет философической композиции свидетельствует о том, что художник в своем либидинальном развитии всего лишь перешел на фаллическую стадию, а значит до окончательной половой зрелости ему еще далеко. По Фрейду, лишь с ее наступлением ребенок начинает разделять для себя пару "мужское - женское", пока довольствуясь неожиданно открывшимся ему противопоставлением "фаллического - кастрированного". Аналогичным образом Цветков, решившись на авторскую реплику по поводу неизбывного конфликта Запада и России, лишил традиционно разнополых антагонистов вмененных им гендерных амплуа, сделав детерминирующей инстанцией противостояния именно пенис. Воплощением многострадальной родины в фарфоровой инсталляции становится не женщина, а мальчик, очевидно мучающийся добровольно приобретенным комплексом кастрации. В то время как его европейский - брюссельский - коллега, обитающий в мире свободной реализации возможностей, гедонистически выставляет свое достоинство на всеобщее обозрение, вызывая подозрения разве что в эксгибиционизме.

Впрочем, он способен натолкнуть психоаналитика на более глубокие рассуждения. "Их" мальчик отчего-то болен гжельским диатезом - болезнью исключительно русской. Заражение ею возможно лишь при крайнем ослаблении национальной идентификации организма или же ее изначальном отсутствии. Недостаток оригинального образа восполняется путем самоотождествления с себе подобным, уже обладающим взыскуемой целостностью. Этот процесс, согласно Лакану, переживает всякий младенец, находясь на так называемой стадии зеркала. Так что получается, что самодовольный брюсселец является всего лишь зеркальным отражением ущербного россиянина, который, несмотря на плотскую недостаточность, несоизмеримо богаче европейца в духовном плане.

Наш мальчик задает тон западным подражателям. Между прочим, лакановский ребенок, обретающий "Я идеальное" путем копирования чужих целокупностей, всегда ликует, найдя подходящий первообраз. Так что пресловутое мочеиспускание одного из героев выставки происходит всего-навсего от избытка чувств, а не от необычайной жизненной мощи. В таком случае композиция Цветкова предстает произведением очевидно патриотическим, способствующим подъему национальной гордости.

Ради соблюдения исторической точности следует напомнить, что одним из предшественников Дмитрия Цветкова в деле культурного оправдания родины с помощью психоаналитических методик был наш бывший соотечественник Борис Гройс. Тот в свое время определил Россию как "подсознание Запада" - то есть подмостки, на которых в открытую разыгрывались интеллектуальные драмы, за пределами Отечества обычно вытесняемые ментальной цензурой из-под света софитов публичности. Следуя заветам Гройса, остается предположить, что самобичующей волей к кастрации обладает в таком случае именно бельгиец, как в зеркало с вожделением всматривающийся в искаженное мукой лицо русского Руди Шварцкоглера. Наш мальчик принимает на себя грехи западного собрата, запутавшегося в потемках становления сексуальности и от отчаяния тянущегося причинным местом на свет.

В таком случае обнажающая мировые психодрамы инсталляция Цветкова, будучи перевезенной на запад, сможет выполнить важную психотерапевтическую функцию умиротворения тамошних буйных нравов. А это значит, что художник в самом деле посерьезнел, выйдя на новый этап креативного развития. Что-то будет, когда стремительно растущий автор наконец достигнет зрелости - не только половой, но и творческой?

Федор Ромер

"Наш мальчик терпит" на стенде Крокин галереи на международной ярмарке "Арт-Москва 2003"