Вглядитесь в историю культуры-
она вся написана подземными энергиями.
Х.Л.Борхес

Мы ее заменим чем-нибудь, эту поганую нефть.
Вермутом, например.
Веничка Ерофеев

Современный орнамент утратил собственные первичные смыслы. Его образность потеряла свои измерения, превратилась в декоративный элемент, в фактуру поверхности культуры, лишившись пространственного феномена. Нить Ариадны заменяется линией, формализованной визуальностью ее следа на плоскости смысла-симулякра, теряя чувственную тайну лабиринта.

В своем проекте Николай Наседкин отправляется на поиски "утраченного орнамента", в мифологию возвращения, где знак и сущность встречаются в своем неодолимом единстве, обретая целостное Имя. Драматургия его пути - образы нисхождения Орфея - структура "орнамента" определяются схемой погружения во внутренние измерения пространства, в лабиринт внутренних камер пирамиды, где барочные формы в артистическом жесте художника "опрокидываются" в обратной перспективе в глубины подсознания. Репрезентация их спиралевидных энергий в реальности является проекцией этого жеста, уходящего к центру Земли, наполненного гравитацией и ускорением g , абсолютно противоположного кинетике Джексона Поллока, танцующего на тверди.

Описывая свое путешествие по вертикали, Тристан Тцара заявляет, что "внешнее бело, а внутреннее черно". Следы спуска Николая Наседкина органично и последовательно накапливают черный цвет, насыщаясь чернотой, оборачиваясь реверсом белого молока герметизма. Художник словно в алхимическом процессе "перелицовывает" субстанцию, выворачивая ее наружу как перчатку. Он грезит о сокровенной глубине, о сокрытой материи, о ее чреве, где плещется нефть - 'черное золото', переживая ее тайну как тайную черноту белизны. Ее вяжущие свойства, так часто встречающиеся в творчестве мистика Якова Бёме, естественно олицетворяет живопись, именно ту самую oil или petroleum - нефть, открытую превращениям и метаморфозам.

Николай Наседкин осознает полноту открывающегося образа, его настойчивую явленность, его фантанированность, наделяя его внутренний логос той многомерностью, в которой способны обитать мифы и архетипы алхимии. Нефть становится для него счастливой субстанцией, которая кладет пределы его усилиям художника. Красота в алхимическом феномене всегда подчеркивает результат, она служит приметой рождения чистой и глубокой субстанциональности, фактом завершения "алхимической свадьбы", погружением в великое Ничто.

О золоте можно сказать, что оно физически неизменно как неизменен в своей философии персонаж Томаса Манна в "Волшебной горе" с неслучайным именем Нафта. В проекте Николая Наседкина материальность сталкивается с идеальностью, с обнаружением философского камня, возникающего в процессе очищения материи до последнего уровня ее плотности. Духовная возгонка или трансмутация вещества приводит его состояние к плазме, энергетической жидкости, "черному золоту", нефтяному слою ядра Земли. В его черноте скрывается 'Черный квадрат', абсолютная изначальность сознания или нулевой уровень бессознательного, пространство, которое описал художник в своем предыдущем проекте "Сумасшедший дом".

Нормальность пациента в психиатрических клиниках, в "сумасшедших домах" традиционно проверяется текстами Роршаха. Среди десяти карточек анкеты Роршаха фигурирует одна, незабываемая в своей уникальности - нагромождение внутренней черноты, производящее так называемый "черный шок", ситуацию "сумрака".

Двигаясь по поверхности земли, алхимик с помощью лозы способен проникнуть "внутренним зрением" в глубинные пространства "черного золота". Оптика психоанализа, его инструментальность, где присутствует практическая медитация алхимика, обнаруживает в нашем "сумеречном" огромные "нефтяные запасы", соединяя в "геологических" слоях искусства oil и petroleum. Чаадаев в своей "Апологии сумасшедшего" обозначил российскую историю образами геологии, подземным миром, где скрывается все отсутствующее на поверхности российской земли. Опустошенность, пустота транслируется в России в идеальное, в вакуум, в потенцию универсальных энергий, в вихревые потоки нефти, которые, если внимательно присмотреться, явно образуют кардиограмму сердцебиения, барочный орнамент или, отбрасывая все метафоры, священный текст российского Завета.

Виталий Пацюков