На Малой Грузинской я несколько раз выставлял графику, но потом начал писать картины - это был конец семидесятых - и, обнаглев, одну из первых же решил выставить: "Созерцание" - которая со спущенными трусами. Она, ура, прошла отбор, но, увы, на развеске перед красными трусам зажегся красный свет. На это мероприятие всегда являлась тогдашняя начальница Горкома графиков - брошенная партией и ГБ на эту ответственную должность крупная женщина и легендарная волейболистка Чудина; даже капитаном сборной СССР, кажется, была: помнится, папа восхищался ею, когда я был еще маленький. Являлась - и обязательно снимала несколько работ: теперь она в такие игры играла. Вот и потребовала снять мое детище. Экспозиционеры пытались уломать ее, что, дескать, без этой картины выставка обеднеет, что никакой, мол, антисоветчины и порнографии (заведомо непроходные жанры) здесь нет, что, вот Евтушенко только что ведь выставлял "ню" - и ничего! "Что, Евтушенко можно, а Файбисовичу нельзя?"

Непосредственно перед нашей общей живописной была персональная фотовыставка Евгения Евтушенко и с правда несколькими видами - помимо видов и сюжетов из загранпоездок в духе журнала "Вокруг света" - голых глубоко беременных теть, сделанных широкоугольником в острых ракурсах: ужасная пошлятина вроде его костюмов стального цвета с искрой (ударение на последнем слоге), скорее всего звавшаяся "Материнством". Но Чудина срезала моих защитников как и положено классной волейболистке - в обход их блока вколотила мяч в площадку противника как гвоздь в гроб: "У Евтушенко есть имя, а у Файбисовича нет!".

Как-то знакомая, с которой мы выставлялись в одной группе (21) на Малой Грузинской, подбила меня снести за компанию работы на выставком "молодежки" МОСХа. Концептуально это был решительный шаг - попытка выхода из второй культуры в первую, но, сомневаясь в его целесообразности я, пойдя на поводу у напористой приятельницы, все же сделал его. В тот единственный раз выставка проходила в Манеже и отборочная комиссия заседала посередь большого пустого пространства, так что любопытствующие молодые художники имели уникальную возможность, хоронясь в отдалении, наблюдать ее работу. Когда выставляли очередного автора, ведущий озвучивал его фамилию и название работ. Молчание комиссии означало отсутствие интереса и тогда выставляли следующего, а когда кто-либо проявлял его к какой-либо работе, за нее голосовали, и она, если проходила, то простым большинством: число голосов было нечетное. Я принес тритпих "Одуванчики" - самую безобидную с официозной точки зрения, как казалось, вещь - и до нее дело шло как по маслу, а, как дошло, заело: кто-то выказал интерес, но ему в пику было инициирован обмен мнениями в духе "а нужно ли нам вообще такое искусство?". К единому мнению не пришли и стали голосовать по отдельности каждую часть триптиха, поставленного, кстати, не по порядку: на вопрос ведущего "Эту будем голосовать?" кто-то всякий раз отвечал утвердительно. Первые две части недобрали один голос, и, когда дошло до третьей и пошли смешки, за нее отдал голос ведущий показа. Он имел такое право - и так средняя на самом деле часть триптиха прошла при равенстве голосов "за" и "против". Ее повесили в самый уголок одной из выгородок, но это не помешало ей оказаться в рейтинге зрительских симпатий на пятом месте среди всех выставленных в Манеже работ - согласно информации газеты "Московский художник".

За эту среднюю часть меня, не спросясь, прямо с выставки приняли в "молодежку", из которой спустя девять месяцев я выбыл по возрасту: 35 стукнуло. Рекомендацию во "взрослую" секцию мне таким же "автоматом" не дали, а сам я подавать документы не стал - сделал-таки принципиальный выбор в пользу второй культуры - и так закончилась, едва начавшись, моя карьера официального художника.

Уже в разгар "русского бума" - в перестройку - Министерство Культуры попросило у меня "Одуванчики" (на этот раз целиком) в какой-то зарубежный некоммерческий выставочный проект: чуть ли не о турне по Африке шла речь. Года через два, о чудо, триптих ко мне вернулся, да еще целый и почти невредимый. Единственно, какой-то придурок "освежил" светлые рамки, покрасив их заодно с прилегающим живописным полем - так лентяи, не заклеивая стекол, красят оконные рамы. Первым позывом было набить придурку морду. За отсутствием оной вторым позывом было отреставрировать живопись. Но и этот позыв я унял. Подумал: может, какой простодушный житель черного континента решил, что это и впрямь рамы окон - а тогда следы на живописи их халтурной покраски суть наглядное признание ее состоятельности.

В 82-м я сделал выставку, аналогичную нынешней - кстати, первую персональную: смесь графики и ранней живописи. Ее на свой страх и риск организовал в редакции журнала "Декоративное искусство" работавший там приятель Лева Смирнов. От нее случился переполох: одни работы шокировали официозных сотрудников редакции, другие смутили диссиденствующих. Сотрудница из последних, к примеру, попеняла мне, что она пластмассовые игрушки прячет от своей внучки под кровать - это же ужас (и вообще же все ужас) - а я, что, хочу ее убедить, что это прекрасно (речь, шла о "Детской")?

...Много чего еще было вокруг разных выставок - персональных и не только - и со многими работами случались всякие истории. Даже приключения. Одни из них уже рассказаны, другие еще не закончились, но, тогда - когда создавались работы, представленные на этой выставке - почти все, что было, было еще впереди.

Семен Файбисович